В тот день собирали чемодан. Обычный дорожный, с поцарапанной ручкой, с вещами, которые могли понадобиться в Москве — впереди ждал медицинский осмотр. Было раннее утро, серое, тяжёлое, день не хотел начинаться. В комнате вполголоса работал телевизор — дедушка никогда не пропускал новости, словно считал это обязанностью перед страной. И вдруг — новое сочетание слов. Специальная военная операция. Произнесённое диктором почти буднично, без надрыва, без театральной паузы. И именно эта обыденность сделала их особенно тяжёлыми.
Не было паники. Не было ощущения внезапности. Всё к этому шло — годами. Напряжение накапливалось, пружина сжималась, и каждый чувствовал, что рано или поздно что-то сорвётся. Но когда это произошло, внутри будто щёлкнуло. Закрылась дверь. Мир не рухнул — он просто стал другим. Стало ясно: это надолго. Не на неделю, не на месяц. Но насколько — тогда не знал никто. И, возможно, именно это «насколько» пугало сильнее всего.
Пока одни бодро бросались шутками про «три дня», внутри шёл совсем другой разговор. Без бравады. Без лозунгов. Война — это не спринт. Это долгий, изматывающий путь. Она меняет всё — страну, общество, человека. Четыре года спустя это уже не предположение, а свершившийся факт. Мы стали жёстче. Сдержаннее. Трезвее. Иллюзии о «партнёрах» осыпались, как старая штукатурка.
Но в эту дату говорить хочется не о политике. И не о картах. Сегодня — о людях. Потому что именно людей этот день раскрыл беспощадно, до самого основания.
У меня не стоял вопрос, выражать ли поддержку публично. Ни минуты не думал об этом, ведь выразил её гораздо раньше. И потому, наблюдая, как люди, не знающие подоплёки, не интересующиеся ничем, кроме собственного отражения в экране, начали выставлять чёрные квадраты, записывать нравоучительные видео, рассуждать о добре и зле с безопасного расстояния, — внутри не возникало желания спорить. Возникало чувство холодной отчуждённости. Потому что за громкими словами стояла пустота.
А в памяти — совсем иные образы. Сожжённые люди. Разорванные снарядами тела. Убитые за то, что думали иначе. За то, что не предали свою веру. За то, что хотели мира — своего, а не навязанного. И на этом фоне — социальные сети, где жгли паспорта, отрекались от страны, которую ещё вчера называли Родиной. Это не вызывало ярости. Только презрение. Слишком легко оказалось отказаться.
Шли месяцы. Нас пугали изоляцией, санкциями, экономическим удушьем. Пакеты мер множились, как будто в них и была вся сила. Говорили — «от вас отвернётся весь мир». Но постепенно стало ясно: если мир отворачивается, потому что ты отстаиваешь своё право на существование, значит, его симпатия изначально была условной.
А в это время шли бои. Каждый день. Каждый час. Без пауз и красивых пафосных финалов. Большие операции, о которых говорили в сводках. И маленькие, безымянные — о которых не напишут никогда. Лесополосы. Разрушенные посёлки. Высоты, которые знают только те, кто там был. Грязь, снег, гарь. И люди — всегда люди.
Помните.
О тех, кто с первого дня там. Кто не смог просто наблюдать. Кто пошёл добровольцем. Кого призвала Родина — и он не стал искать оправданий. Не спрятался. Не растворился в удобной нейтральности. Взял оружие. Многих уже нет.
Я потерял там отца.
Поэтому сегодня — без лозунгов.
Спасибо бойцам, которые в жару и в мороз, по сырой и иссохшей земле, толкают линию фронта вперёд. Спасибо жителям приграничных регионов, которые научились засыпать под глухие удары, не теряя достоинства. Спасибо Донбассу, Запорожью, Херсону — за годы стойкости, за выдержку, за то, что не сломались и не растворились.
Никто не знает, что будет дальше. И честно — никто не вправе обещать лёгкий путь. Но одно ясно: пока есть люди, которые не отворачиваются и не предают, страна будет жить. И мы выстоим. Не потому что так написано. А потому что уже четыре года доказываем это каждый день.
Нас пугали тем, что мир отвернётся. И в какой-то момент он действительно отвернулся. Но, как выяснилось, он сделал это не лицом — а лишь своей пятой точкой.
